.jpg) Самой характерной, отличительной чертой мусульманской женщины является её глубокая вера в Аллаха, убежденность в том, что все происходящее в мироздании, касающееся судеб людей, предопределено Аллахом. Деятельность Его слуг осуществляется в соответствии с их выбором. Они выбирают, но не принуждаются. То, что выпало на долю человека, не предоставлялось для ошибки. Если же в чем-то совершил ошибочное действие, то это не предопределялось ему Всевышним, В этой жизни человек должен лишь стремиться следовать по пути добра, делать доброе дело, благо как в своей культовой практике, так и в мирской жизни, всецело уповая на Аллаха - покоряясь Его воле, будучи убежденным, в том, что всегда будет нуждаться в помощи, благожелательности с Его стороны, в том, чтобы Он направлял на правильный путь…
Мухаммад Али Аль-Хашими
Лайла медленно вылила мутную жидкость с растворённой в ней землёй из двух больших цинковых вёдер, тщательно подолом платья протёрла днища их и, чтобы вновь набрать в вёдра воды, направилась к шумящему невдалеке подземному источнику, упрямо бьющему из-под твёрдой каменной глыбы. Спокойная и с выпрямленной спиной, с прямым взором глубоких чёрных глаз, она шла к нему так, как падала бы с неба одинокая звезда – стремительно и ровно, яркая и одновременно совершенно неприметная для тех, кто голову не захотел поднять.
Не одна я за нею наблюдала, из окон и сквозь узкие щели в заборах глядели с неистовой злобой на эту красивую молодую женщину и другие глаза, едкий смех порою доносился, а иногда укоры и недовольные людские шипенья камнями ударялись о её прямую спину. В нашем селе Лайлу не любили, и не только потому что была она нездешней, чужой, появившейся однажды из облака серой дорожной пыли с младенцем на руках, точно убежище в этих местах нашедшей, но главное - за необыкновенную красоту её, за скромность, за тихую, скрытую жизнь, проводимую в молитве и в домашних делах вдали от любопытных взглядов и пустых разговоров, не любили за всегда покрытую голову и длинную неместную одежду, то есть за манеру одеваться как подобает всякой истинной мусульманке, чтоб только лицо и кисти рук подставлялись солнцу и ветрам.
За это же и неистово мучили, сплетни разводили о её прошлом, якобы очень тёмном, о её бесследно пропавшем муже-муджахиде, приписывая ему много чёрных незаконных дел – несложно обидеть и осудить одинокую мать, с годовалым ребёнком оставленную на растерзанье многоликому миру. Односельчане устраивали ей гадости мелкие, как вот сейчас было: пока первые вёдра с водой уносила она домой, в другие два кто-то насыпал по горсти сухой земли. Так, для грубого развлечения. Нельзя сказать, что были они очень злыми людьми или хотели прогнать её подальше из этих мест, нет – скорее, от простого и глупого человеческого непонимания, помноженного на косность разума и темноту сердец, изо дня в день страдала она. Но, не смотря никогда по сторонам, Лайла шла и шла, словно падала звезда…
Всякий раз, случайно встретив Лайлу на улице, я, из родительских вечерних разговоров много слышавшая о новой странной соседке, только одному Аллаху известно «почему» сбежавшей в такую глухомань, как наше село, и успевшей прихватить впопыхах только своего новорожденного ребёнка, с безобидным любопытством, свойственным лишь детям и влюблённым, долго глядела ей вслед, зачарованно наблюдая, как дивно по ветру развиваются складки её длинной плотной юбки и концы всегда иссиня-чёрного хиджаба, как спокойный профиль вырисовывается на фоне тёмного дождевого неба, готового разразиться сильнейшим ливнем… Часто, проходя мимо меня, играющей с младшими братьями и сёстрами, Лайла широко улыбалась нам, и тогда две чудесные ямочки вырисовывались на её тёплых щеках, но мне всегда как-то необъяснимо страшно было взглянуть ей прямо в лицо – казалось почему-то, что нечто особенное должно просвечиваться сквозь роговую оболочку её чёрных добрых глаз. Иной мир, иное измерение… Жизнь её казалась необыкновенной, как и её мысли, как и её дела, думалось почему-то, что на нашем обычном языке она не умеет говорить, подобно певчим птицам. Позже сама Лайла объяснила мне, что так возвеличивать человека, так возводить его в недосягаемый ранг идеала и кумира, за которым с содроганием сердца наблюдаешь, за которым готов ходить неотрывно по пятам, целовать истоптанную им землю, именем которого произносишь клятву, грешно. Ибо только Аллах Та`Аля Единственен и Неповторим для нас! Ему только мы поклоняемся и Его только просим помочь! Аллаhу Акбар!..
Познакомились мы с нею неожиданно. Как-то летом я собирала чабрец на склоне пологого холма, тут в селе все из этого растения, предварительно высушенного, заваривали зимой чай, вспоминая потом жаркое солнечное лето. Аромат цветущего растения теплом и негой пробирался в моё детское сердце, закат притягивал своей пурпурной роскошью… Уже почти стемнело, а пакет мой всё никак не заполнялся, плакать оттого хотелось, сёстры-то, наверно, домой уже вернулись, опять не мне должны были достаться родительская похвала и добрые ласковые слова.
- Эй, девушка! Сюда иди!– вдруг весело окликнул меня кто-то.
Это Лайла кричала, стоя невдалеке с таким же тонким полиэтиленовым пакетиком в одной руке, другой она крепко прижимала к груди симпатичного смуглого мальчика, который, безумно похожий на мать, тоже на меня смотрел в тот момент с интересом не меньшим, чем я на них обоих.
– Иди, иди сюда. Тут чабреца много, нам с тобой хватит.
Впервые я слышала её прозрачный голос. Таким голосом разговаривают только очень добрые, ласковые матери со своими детьми. Так и познакомились мы с Лайлой, за что Всевышнего благодарю. Многих звёзд в их медленном паденье довелось мне увидеть после, но лишь одна так осветила мою жизнь, так её озарила, что до сих пор, по истеченью лет, светом её живу.
К окнам приближался тихий вечер, прижимался к стенам, за которыми дышали люди, но не решался в дом войти. Лайла совершала последний ракат саляту ль-магриб, и тут же по коврику вокруг молящейся женщины кругами привычно ползал её крошечный радостный сын, медленно семеня по полу голенькими пухлыми ножками, неосознанно ещё по примеру матери с усильем опуская и поднимая своё хрупкое розовое тельце, подражательно лепеча что-то, ему одному известное, уверенно и совсем по-взрослому на младенческом чистом языке. Она с пелёнок приучала его к намазу, говоря: «Ребёнок же ведь омовенья моего не нарушает, пусть он ползает, пусть видит и слышит, пусть привыкает. Он не будет в убытке…», ежедневно включала ему записи с азаном и нашидами, а мальчик качал маленькой кудрявой головкой и радостно подпевал. И глазами он смотрел такими серьёзными, полными совершенного осознания глубинной сути жизни, таким недетским взглядом рассматривал окружающие его предметы, когда Лайла вслух читала суры из Корана, что дрожь иной раз пробегала по телу и хотелось спросить его: «Неужели, ребёнок, ты понимаешь Всевышнего слова?
Истинно, каждый из людей мусульманином рождён!» Не в пример мне, девочке-подростку, сидящей тут же в комнате, только ещё опасливо наблюдавшей и зрительно к поклонению приучавшей себя, малыш уже Всевышнего восхвалял и восславлял. Счастливый!
- Ты, правда, не хочешь на коврик встать?
Я, не глядя Лайле в глаза, отрицательно покачала головой и почувствовала, что этим отказом сердце как будто тисками себе сжала, огромный ком слёз к горлу поднесла, и не только себе, с ней тоже самое сделалось. Но я отказалась, одновременно всё же веря в скорую возможность совершения того, от чего по-заячьи убежала в то мгновенье; всё же надеясь собрать силы, намеренье и с полной уверенностью поднять руки при такбире, если уже не на следующей день, то хотя бы через месяц, через год. И со мной, да-да, чудо очищенья верой должно было случиться! Но при этом я жутко боялась, что не смогу, однажды идя по улице рядом с Лайлой в таком же точно, как у неё, закрытом одеянье и в спину удар, порцию осужденья получив, не закричать и не заплакать, я бы не выдержала внешне причиняемой мне боли так, как её выдерживала, всякий раз выйдя за ворота своего дома, она. Думала, что не выдержу.
...Да сгинут собравшиеся у рва огненного, поддерживаемого растопкой,
Вот они уселись возле него, будучи свидетелями того, что творят с верующими. Они вымещали им только за то, что те уверовали в Аллаха Могущественного, Достохвального, Которому принадлежит власть над небесами и землей. Аллах – Cвидетель всякой вещи!
( сура 85: 4-9)
О, Лайла, сестрёнка… Я часто вспоминаю её по вечерам, когда не спится теперь моим собственным детям, вспоминаю, напевая тихо под нос, те колыбельные, которые она пела своему грудному сыну. С нежностью, легонько Лайла покачивала маленькую старинную колыбельку, в которой сонно посапывал румяный малыш, или прямо на коленях убаюкивала его, так осторожно прижимая к груди дышащее крохотное тельце, словно хрустальный сосуд, наполненный до краёв какой-то бесценной жидкостью, держала в руках, боясь нечаянно совершённым, хотя бы одним неловким движением расплескать её. А я, незаметно притаившись в углу, внимательно вслушивалась в слишком живые слова мелодичных строк. Вот только никак не могу решиться и своим непоседам напеть услышанные мною печальные песни, написанные этой маленькой худой женщиной, песни, в былые дни жестоко рвущие её сердце с одним лишь спасительным намерением: чтобы хоть на одно короткое мгновенье выпустить из сердца дикую женскую боль.
Боль души… Где та проклятая дверь, в которую ты внезапно входишь? Почему эта дверь никогда не заперта при входе, но на выходе заперта на все имеющиеся засовы и замки, так что не сбежать никуда?.. Эта боль неизлечима, негасима, она засыпает в тот самый момент, когда засыпаем мы, обняв теплоту подушки, и просыпается сразу, как только размыкаются наши веки, хотя, наверное, и вовсе не спит. Её приносят жизнь, смерть, любовь, разочарованье, потери, разлука, несправедливость, обида… Но ничто земное не способно унести её с собой…
Лайла специально для сына писала стихи и потом исполняла их, чудным звонким голосом пела. Имею ли я право на воспроизведение тех песен для своих сыновей? Хотя Лайла бы, думаю, наверняка разрешила. Такие в них были слова… О Аллах, дай верно вспомнить!
Живут сыны, не вверх, а вниз молясь,
Надев на душу нафса шоры,
А чёрная жизни грязь
Пророчит этим смертным приговоры.
Я так боюсь, мой сын, что также ты,
Явившись в мир, телами населённый,
Пойдёшь сжигать небесные мосты,
Забыв ислама вечные законы.
Я так боюсь, что дни и ночи
Ты не в молитве будешь проводить,
И, имя доброе своё пороча,
На зов муэдзина не захочешь идти.
Я так боюсь погибнуть, умереть,
Не успев объяснить тебе, как коротки
И тягостны минуты жизни, ведь
Истинно не их мгновения сладки.
Я буду петь тебе ещё до появленья,
Что должен будешь в кровь свою
Вобрать всех мусульман стремленья
Однажды встретиться в раю.
И отнятый в два года от моей груди,
И ставший взрослым, храбрым, сильным,
Не забывай, что будут впереди
Аллаха милости и испытания обильными.
Мой милый сын, я так боюсь
Предстать пред Богом слабодушной.
Но я ж пример твой…я стойко продержусь
В мире земном - одиноком и душном…
Ведь есть в Коране Священном одна строка
Мною очень любимая,
Что «терпеливым будет верно воздана
Награда неисчислимая».
Вот дождь по стёклам и по крыше
Отсчитывает стуком нашей встречи дни…
Ты этого пока ещё не слышишь,
Я ж внимательно слушаю вечерние дожди.
Из капли тебя сотворит Аллах,
Вдохнёт в неё жизнь на день сороковой.
И родит в тот день волчица детёныша в горах,
Впустив его в свет дневной.
Ты не бойся поэтому волчьего воя,
Приносимого ветром в метель зимой.
Ты слушай с гордой осанкой его и стоя,
Как будто рождён той волчицей самой.
Мой милый сын, чтоб тебе дать дышать,
Готова хоть сейчас я дыханье себе перекрыть…
Говорит это всё твоя будущая мать,
Не смеющая слёз возможной радости скрыть,
Тихой радости, мне одной известной –
Что пройдёшь однажды в райские двери
Правоверным муслимом, бесстрашным и честным,
Всей крепостью сердца во Всевышнего веря!
И вспомнишь, проходя в те врата,
Смотря на садов очертанья, деревьев фигуры,
Как мать твоя, положив ладонь поверх живота,
Впервые тебе, ещё не рождённому, читала суры…
Так зачем же дрожу я душою и телом?
Чего до безумья боюсь среди белого дня?
Того, наверное, что, светлый мой и самый смелый,
Ты в садах тех не найдёшь меня…
А другую песню почему-то особенно Лайла не любила, но оттого и пела чаще всего, а после убегала в самую дальнюю комнату своего старого дома, бессильно бросалась на кровать, с головою накрывалась толстым шерстяным одеялом и плакала совсем не слышно, чтобы ребёнка не разбудить, долго плакала, как-то даже по-мужски, лишь одним телом лихорадочно дрожа. В такие моменты я старалась не тревожить её, тихо уходила. Жизнь её была связана с той песней ещё более тесно, чем связаны между собой миллиметры одной нити в единой катушке… Но Лайла не объясняла своих слёз… И правильно, ведь жизнь в оплакиваемой сложности своей необъяснима… Только однажды она сказала, вытирая тонкими пальцами влагу с щёк:
- Мне так бывает страшно. Аъузу биЛляхи, аъузу биЛляхи…Когда-нибудь мой сын вырастет и станет задумываться, почему у него, в отличие от ровесников-друзей, есть только мать. Он станет спрашивать об отце, каким он был, добрым или злым, весёлым или грустным, храбрым или нет, какого цвета были его глаза, как он жил. Его расспросы будут всё настойчивее и настойчивее. Я не смогу долго молчать и расскажу… Тогда он спросит, почему этого хорошего человека с нами сейчас нет, почему он оставил нас одних. И я должна буду рассказать о том, что люди убивают друг друга, потому что одни из них любят
Всевышнего, всем разумом и сердцем стремятся к нему даже в последнем своём жизненном прыжке и попадают в Райские Сады, а другие – одними заблуждениями живут и как итог попадают во власть грозного Малика.
Мой мальчик, точно, захочет первым из названных стать, как и отец его, таким, иншаАллах, я воспитаю его… Но мне страшно бывает, что сын покинет меня не по той причине, что Всевышнего возлюбит больше всего на свете и захочет идти Его верною стезёй, чтобы биться с Его злостными врагами, а потому, что захочет за убитого отца и за одинокое детство бесконечно мстить, мстить, мстить, - слёзы лились по бледным щекам Лайлы, - На всё Всевышнего единственная воля! Аллаhу Акбар, Аллаhу Акбар! – тут же шептала она.
Мне не виделось тогда особой разницы между первою причиной – во имя Всевышнего, и второй – во имя собственного отца, раз всё равно нужно умереть. Но теперь прекрасно понимаю переживанья матери. Ведь в наградах рая, о которых она мечтала для сына своего, и в наказании, постигающем ослушавшихся
Всевышнего, разница меж теми причинами так велика! Ибо каждый шаг правоверного, каждый вздох правоверного, каждая мысль правоверного, каждая капля пролитой неприкосновенной крови его, каждая буква, написанная им на тонком листе бумаге… и так до бесконечности совершённого и совершаемого – всё во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного!..
А вот та нелюбимая Лайлина песня…
Сынок, меч кладу к тебе на кроватку,
Возьмись крепко за его рукоять,
Не в одной грядущей за святыни схватке
Тебе его с силой сжимать.
Этот меч твой отец тебе завещал,
Аккуратно пред уходом положив его в ножны.
Хотя тогда ещё и не знал,
Что у него именно сын родиться должен.
Опять скатилась с ресниц слеза,
Крупная и очень солёная.
Смахну поскорее – нельзя,
Чтоб ты видел её, с моих глаз обронённую…
Подумать можешь ведь, что плакать
Разрешено и даже нужно.
От слёз в мире бренном - лишь слякоть
И глубокие серые лужи,
В которых без особого труда
Захлебнуться возможно в два счёта.
Поэтому ты не плачь никогда,
Отдай все слёзы в мои заботы.
Я тебе расскажу вместо сказки
О городе священном одном.
Скорее закрыв свои ясные глазки,
Представь себя стражем и воином в нём…
Предчувствую, тебе и братьям твоим верным
Иерусалим идти освобождать.
Но то, как я тебя люблю безмерно,
Там будешь ли хоть редко вспоминать?..
Хотя тебя, не знаю, нужно ли
Как отца твоего, легко туда отпустить.
Одни уже навечно с флагом таухида ушли…
Оставив других в глухом одиночестве жить.
Опять скатилась с ресниц слеза,
Крупная и очень солёная.
Смахну поскорее – нельзя,
Чтоб ты видел её, с моих глаз обронённую…
- Тебе трудно жить, сестра? – я видела, как всякий вечер, она, оглушённая многочисленными дневными заботами, выполнявшая одновременно роли и хранительницы домашнего очага, и кормильца своей маленькой семьи, тяжело вздыхая, без сил опускалась на кровать и сидела, плотно зажмурив веки. Весёлый кудрявый мальчик, носившийся, как стрекоза, по дому, тут же пулей подбегал к матери, усаживался поближе рядом с нею. Он складывал, как она, руки на коленях, сворачивал розовые пухлые губки в смешную трубочку и с усилием всей детской грудью вздыхал, при этом хитро поглядывая на мать.
- Ах, ты безобразник мой маленький! Маму копируешь, да? Хочешь сказать, мама у тебя иногда смешная, да?– и Лайла, уже совсем другая, не та уставшая, измождённая Лайла, какою она была минуту назад, а удивительно преображённая, принималась крепко обнимать и неистово зацеловывать своего румяного хохочущего малыша. Лица обоих светились, словно китайские фонарики.
- Ну сделай ещё так, пожалуйста! Ну-ка, как мама делает? Как мама вздыхает?
- Уф-уф-уф, - говорил мальчик, радостно садясь на то же место на диване.
Смех счастливого ребёнка и его молодой матери двухголосым эхом отражался тогда от всех стен, от земли, от неба!
- Скажи, тебе трудно жить, сестра? – во второй раз спрашивала я Лайлу.
Она смотрела на меня пару секунд очень пристально, потом быстро опускала глаза.
- «Поистине, земная жизнь – только обманчивое наслаждение…» - отвечала она словами Всевышнего, - Трудно, но я довольна…
Было ясно, что отвечала она искренне, не желая большего ни на сотую часть подвешенной в воздухе пылинки. Она научилась довольствоваться тем, чем наградил её Господь в этом мире. Лайла копила, собирала в душе огромные сокровища для мира иного, описанного в Священной Книге, в тысячи раз превосходящего по красоте и щедрости самые прекраснейшие уголки на земле. Готовила к тому чудесному миру и своего сына, мечтала по воле Всевышнего вырастить мальчика настоящим мусульманином, всем сердцем и протяжённостью души принадлежащим к ахль ас-Сунна ва-ль-Джамаа.
Когда-то Лайла, действительно, познала призрачное земное счастье во всей его обманчивой радужной полноте, познала земную любовь и нежность, была замужем за любимым человеком… Она знала, как именно смотрят любимые глаза, знала, как бьётся чужое, но уже вдруг такое родное сердце рядом с твоим собственным, знала, каково просыпаться счастливой и такою же пробуждаться, знала дыхание оживляющей весны, пришедшей вдруг незвано-негаданно, вдруг, посреди дождливых осенних или снежных зимних месяцев…
«Для меня, девочки, только начинавшей постепенно выходить в мир, всё это казалось заветным, манящим - настоящим воплощением девичьей мечты, казалось, только ради таких безоблачных вёсен и стоит на свете жить. И лишь Аллах Единый знал, как скоро моё обманчивое земное наслаждение должно было безвозвратно уйти… Точнее, было вольным и даже обязанным уйти, повернуться и уйти прочь навстречу желанной вечности, не оглядываясь на меня, полупогибшую вместе с ним, и всё же немного, наполовину, полуживой оставшуюся в одинокой мрачной пустоте жизненных тревог и мелочной бесконечной суеты. Оно смогло уйти… Без меня…
Ненадолго оставив мне для утешенья самое дорогое и ценное, сына» - кудрявый мальчик, ползая по полу, широко улыбался матери, грустно глядевшей на него. И не понимал, почему в ответ на его светлую, счастливую улыбку мать дарит ему туманно грустный взгляд красивых больших глаз и узкие морщинки боли, полосками выступившие на лбу – он очень не любил видеть их на лице матери, и, ловя её взгляд на себе, словно хотел спросить: «Мамочка, из-за чего ты так грустна? Я же здесь…пока ещё здесь, с тобой…» Но из-за детской бессильной немоты не мог ещё сформулировать и произнести своего вопроса, поэтому молча глядел и улыбался, решив обязательно оставить этот вопрос на потом, на будущее, когда так же, как взрослые, сможет не только покорно слушать их, внимать и запоминать, но и говорить с ними наравне.
…Был вечер субботы. Лайла с глазами дикой раненной кошки бегала по улицам села и расспрашивала всех встречных, не видели ли они где-нибудь её сына. Уже несколько часов она нигде не могла его найти, мальчик пропал, исчез. Словно маленькая беззаботная птичка легко взмахнул тонкими крыльями и также легко улетел… Каждый двор, каждый переулок были проверены, но поиски никаких результатов не принесли.
Самые страшные бессвязные мысли толпой полезли в голову: он мог быть украден неизвестными, утащен и загрызен бездомными собаками, мог упасть в тёмную бездну кем-то неосторожно открытого сельского колодца, прямо в ледяную воду.
…Бессонные ночи, проведённые у изголовья детской кроватки, первый младенческий крик, гордо заявивший, что ещё один маленький человек пришёл в этот мир, счастье увиденной первой улыбки его, первого слова, первых несмелых шагов, трепетные мечты увидеть его повзрослевшим – всё это накинулось вмиг на её раздираемое горем сердце, говоря: «Мы – твоё воспоминание, мы – в прошлом! Понимаешь, в прошлом!»…
- Нет! Нет! – закричала Лайла, до боли сжимая пальцами виски. – Нет!
Но вдруг, замерев, как будто уловив внутри что-то незаметно колыхнувшееся, боясь упустить это возникшее приятное чувство за границы своих сердца и мозга, она присмирела и, наконец, вовсе затихла. В глазах засиял покой. Она посмотрела на небо… И все люди, до того дня равнодушно кидавшие ей вслед невидимые камни, а теперь стоявшие плотным кругом и сочувствовавшие, не знавшие, чем могут помочь её горю, по непонятному подражательному рефлексу все до одного тоже посмотрели туда ввысь. Небо говорило им всем о бесконечности, о покое, о нерукотворной притягивающей красоте, казалось таким близким и родным… Кто смог сотворить его таким прекрасным?..
«Господи, на Тебя уповаю я, Господи, на Тебя уповаю…»
Мальчик нашёлся на следующий день, когда светало, сидел на берегу местной бурной речки и кидал в неё камушки. Неизвестно, где и с кем он бродил столько времени, что именно видел, но на теле ребёнка не было ни одной царапины, ни одного синяка или ссадины. Он много лепетал в тот день, может быть, об увиденном рассказывал, подбегал бесчисленное количество раз к отворённой двери и с ожиданием во все глаза глядел в неё, точно ждал чьего-то прихода.
- Что там, сынок? – спрашивала Лайла. – Кто там?
- Там…там! – ему не хватало обычных человеческих слов. Мальчик прижимался к её груди и чудесно улыбался. Так продолжалось немногим больше недели, а потом мальчик стал постепенно отвлекаться и сам забыл, наверное, о том, кого желал увидеть в дверях, или просто понял, что ожидаемый им добрый гость не хочет пока прийти к нему и к его матери. Или, напротив, всегда был с ними…
- Как ты не потеряла рассудок от ужаса потерять единственного сына? – был главный вопрос, задаваемый Лайле ещё в течение долгих и долгих дней после того случая.
- Он же ведь был не один. Всевышний, создав нас и вдохнув в нас душу, ни на секунду не покидает свои создания. Мы вот сейчас разговариваем, а Он – третий в нашей беседе. Главное, раз и навсегда усвоить это.
«Ненормальная! Опять со своей проповедью» - думали люди и поскорее отходили. Их занимали другие разговоры. Зачем думать о Боге, когда увлекают иные более интересные мысли, дела, приносящие успех, более воспринимаемые на ощупь, на вкус и цвет, представленные в обозримых формах. Ведь можно задуматься о Нём значительно позже, достигнув определённого преклонного возраста, украшенного сединой и усталостью, и тогда же испросить за всё совершённое дурное прощения. Но мало кто задумывается, что сердце внутри может перестать биться раньше, чем наступит тот отодвигаемый подальше в будущее момент раскаянья. Кто же из них на самом деле окажется в убытке?
…Саид принёс шторм в её тихую размеренную жизнь. Шторм был недолгим, но сильным. Такие бури обычно не оставляют в живых ни единого корабля, застигнутого в открытом море. И только громкий женский плач слышен после на песчаном берегу, на который море выносит изувеченные корабельные обломки.
Лайла, не думая о новом замужестве как о чём-то возможном для себя, никогда пристально не смотрела на мужчин; прикрывая лицо концами платка, поскорее спешила уйти оттуда, где они собирались, провожаемая чуть ли не самого своего порога их пристальными взглядами и разговорами. Почти каждый из живших там мужчин, даже если открыто не мог признать, втайне желал изо дня в день видеть эту красивую и религиозную женщину рядом с собой. Но для всех подобные мечты оставались только мечтами. Саид же не любил мечтать.
Он приехал в село ненадолго погостить у родственников, на три летних месяца. Задумчивый и серьёзный,
Саид, по всеобщему мнению, обладал истинной мужской красотой, вобравшей в себя силу, мужество, доброту и благородную скромность, так что, лишь увидев его издалека, любая девушка могла с сердцем сказать:
«Аллаху и потом ему я доверяю свою жизнь…».
Лайлу он заметил в первый же день своего приезда. Только вот она, почти на скорости света бегущая домой, чтоб успеть прочесть предвечернюю молитву, занятая какими-то внутренними размышлениями, не услышала, как он прокричал ей вслед «Ассаламу алайкум ва рахматуЛлах ва баракатух, сестра!», и промолчала. Саид, сам не понимая, что делает в тот момент, подбежал к ней и с силой схватился за край её длинного просторного рукава:
- Девушка, почему молчите? Я ведь пожелал Вам мира, милосердия и благословения Аллаха! Как мусульманка может не поприветствовать в ответ!
Лайла в испуге обернулась. Она не знала, как отреагировать на подобный неожиданный жест, вдруг разжегший в ней бешеный гнев, чего она всячески боялась и что при любых обстоятельствах старалась душить в себе, энергично выхватила руку и, сказав ответное приветствие, быстро убежала.
От увиденных глаз повернувшегося к нему женского лица Саид готов был на куски разорвать собственное сердце, так оно дико заныло.
- О Всевышний, какие глаза ты ей дал…какие у неё красивые израненные глаза… Не может быть столько ран в одном человеке… О Всевышний, не может…
- Неужели я дождался счастья? – спустя несколько дней после той встречи думал Саид, наблюдая, как сквозь неясную вечернюю мглу по дороге прямо ему навстречу медленно шла невысокая женщина, ведя за руку мальчика полутора лет. Он разузнал о ней всё, что могло быть известно другим людям. И чувствовал себя человеком, которому в ладони неожиданно упала звезда, ещё не остывшая от долгого стремительного полёта...
- Моё имя Саид. Простите, что тогда так некрасиво повёл себя.
- Аллах простит…
Она не остановилась, чтобы говорить с ним. Рядом друг с другом они оба параллельно ощущали себя парализованными.
- ИншаАллах! А вы прощаете?.. Я хочу умереть, не оставив долгов и обиженных мною, понимаете…
- Понимаю, Саид, и потому знайте, что я не обижена на Вас. Идите с миром.
Она отвечала, не повернув головы. А он так хотел снова хотя бы мельком взглянуть в её глаза…Всего один раз, мельком…
- Куда мне идти? Скажите.
- Куда идёте сейчас, туда и идите.
- А я сейчас с Вами иду по одной дороге… Мы идём вместе, и так, словно нам больше не суждено по отдельности…
- Да, по одной, но не к одному и тому же концу этой дороги мы придём.
- Почему же? Все мы в итоге к Нему Одному придём.
Саид почувствовал, как Лайла улыбнулась чему-то невидимому из своего прошлого. Или кому-то, но не ему…
- Оставьте меня, Саид, не идите следом, прошу…
Он с перехваченным дыханьем остановился на обочине дороги, давая ей дальше спокойно одной уйти. Но взглядом ещё долго ловил все её отдаляющиеся шаги, притягивая их к себе, притягивая…
«Как побороть чужое прошлое? Как заставить вновь заговорить когда-то по-настоящему любившее сердце женщины?» – думал Саид на обратном пути. – Руками не сделать этого. А сердцем, словами?.. Как?»
Лайла совершила омовение и открыла Коран. Сура Румы, аят 21…
"Из Его знамений — что Он создал для вас из вас самих жен, чтобы вы жили с ними, устроил между вами любовь и милость. Поистине, в этом — знамение для людей, которые размышляют!"
Она закрыла Священную Книгу, открыла её во второй раз. Сура Корова, аят 187…
"…Они (жены) — одеяние для вас, а вы одеяние — для них..."
Лайла бессильно легла на жёсткую кровать, положила лицо на ладони. Мысли о прошлом, о настоящем, о будущем, если по воле Всевышнего суждено было наступить завтрашнему утру, заполнили её сознание. Кем она видела себя? Ответ – матерью, которая должна посвятить себя воспитанию сына, которая без остатка мечтает дарить себя этому маленькому дорогому существу. Кем она чувствовала себя? Опять-таки матерью. А ещё? Ещё молодой вдовой, под чёрным цветом одежд схоронившей свою молодость, до невыносимой боли в теле знавшей, каково это трогать руки, когда-то сильные и горячие, а теперь холодные и окровавленные, ещё день назад убиравшие локоны волос, упавшие ей на лоб, а теперь вдруг неподвижные… А где же красивая женщина двадцати трёх лет, тонкой линией молодости отражаемая в зеркалах, почти не жившая ещё на этом свете? Куда она ушла, где спряталась? А ведь ей, как и другим женщинам, пусть она и с настойчивостью отвергала подобные мысли, невыразимо хотелось любви, мечталось получить от близкого человека хотя бы каплю чистого тепла и нежности, внимательное ласковое слово… Нельзя жить одними воспоминаниями, не зря же у них есть свойство постепенно стираться из памяти, давая место новым впечатлениям и чаяниям. А этот парень, Саид, был так похож на её мужа… Лайла старалась не думать о Саиде, не представлять его лица, молила Аллаха спасти её от искушенья, вернуть покой душе… «Аъузу биЛлах мина ль ш-шайтани р-раджим, аъузу биЛлах!» - беспомощно шептали её губы. Но образ мужественного лица стоял перед нею до самого того мгновенья, как она, одолеваемая сном, ни ушла под его освобождающую от тревог приятную сень.
Вечерами она всё чаще силилась прибегать воображеньем к прошедшим дням своего светлого счастья, вспоминала, как забавно муж держал на руках маленькую диванную подушку, завёрнутую в детское покрывало, и, представляя, что это уже их рожденный малыш, учился, как нужно правильно его держать, чтобы головка не падала. И тут же вспоминала запах оружия, хранимого мужем в шкафу под коробками с одеждой… Поначалу она не одобряла его жизни, пронизанной остриём борьбы. Но позже сама привыкла к ней, поняла, осмыслила, переезжая с ним из города в город, убегая от некоторых людей как от стаи гончих.
А теперь ей нравилось жить в молитве и в скромных повседневных делах, не испытывая уже запаха тревоги, не оглядываясь в страхе по сторонам, не вздрагивая при внезапном стуке в дверь. Да она уже и не могла позволить себе жить прежней жизнью – у неё был сын, нужно было, прежде всего, воспитать его, и уже не себя, а его направить на самый верный путь, дарованный Аллахом.
…Как всё изменчиво вокруг, как неожиданно! Я росла очень романтичной девочкой. Лайла часто говорила, что есть люди, рождённые для войны, есть те, кто появился в лунно-солнечный мир, чтобы по воле
Всевышнего создать нечто прекрасное и полезное: построить мечеть, дворец или написать хорошую умную книгу, а есть рождённые для любви и для её прикрас, способные обнять ею, растворить в ней, но не всегда осчастливленные в ответ. К последним Лайла относила меня, потому что, как она говорила, мои зрачки уж слишком широкие, сотворены отдавать тепло наружу...
Во время предыдущего приезда Саида мне было девять лет, а теперь исполнилось шестнадцать. Всякий раз, увидев меня на улице, даже на большом расстоянии, он оживлённо махал рукой и улыбался. Но видел-то не меня, а ту соседскую розовощёкую девочку, которой раньше срывал яблоки с деревьев, потому что она из-за малого роста ещё не дотягивалась до ветвей. Но девочка уже выросла и была красива. Я чувствовала, что не могу больше считать Саида братом, ибо моё сердце при виде его, приближающегося, при звуке его голоса, по-другому начинало биться, становилось слишком ощутимым.
Как я ни пыталась избегать Саида, однажды мы случайно встретились на том же холме, где впервые со мной заговорила Лайла. Опять был вечер, только ещё красивее и бархатистее сиял закат… Я сидела на земле и, сняв косынку, заплетала косу.
- Привет, девица-краса, длинная коса, – Саид присел рядом.
- Ассаламу алайкум…- я поскорее накинула платок на голову.
- Хм…ваалейкум ассалам, - казалось, он был удивлён и немного смущён. Может быть, услышал волнение в моём голосе...
- Давно ты здесь сидишь, сестрёнка?
«Нет, он не услышал…», - поняла я и успокоилась, с лёгким сожалением успокоилась.
- Давно.
- Да, тут красиво, закат виден как на ладони… Думаю, нигде на земле больше нет такого красивого места, как у вас здесь. Очень красиво, даже мурашки по рукам побежали. МашаАллах!.. А ты пришла сюда погрустить? Или тебя кто-нибудь обидел, быстроногая антилопа? – так, антилопой, он меня всегда называл на индейский манер, с детства, потому что я бегала очень быстро. Милый Саид…не забыл…
- Никто.
- Понятно, значит, это я тебе мешаю, - Саид резко встал, отряхнул пыль с джинсов и уже повернулся,
чтобы уйти.
- Нет, останься, пожалуйста.
Он опять присел рядом, неожиданно долго молчал, смотря вперёд на догорающее полотно заката, а потом, когда солнце совершенно скрылось, также неожиданно повернулся ко мне лицом. Хотя он по своей привычке очень пристально смотрел на окружающие предметы, казалось, сейчас он не замечал их все. Как будто кто-то залил его глаза солёной морской водой, и теперь они стали временно слепы.
- На сегодня солнце умерло, антилопа! Всё! Но и я уже месяц умираю…
После последних услышанных слов в моей голове всплыла одна старинная арабская пословица.
…ﻋﺶ ﻴﺎ ﺤﺒﻴﺒﻲ ﻮ ﻻ ﺘﺒﮑﻴﺬﻲ ﻔﺼﻮﺘﻚ ﻓﻲ ﺍﻠﺪﱡﻨﻴﺎ ﻴﮑﻔﻴﺬﻲ
Что переводится дословно: живи, любимый, не заставляй меня плакать, ведь в этом мире твой голос достаточен мне…
- Иш йа хабиби уа ля… - со страхом застыло на моих губах.
- Ты же знакома с Лайлой? Все говорят, вы дружите с ней.
Закат, ещё светлое небо, чистый воздух… А мне было так душно и темно, так темно и душно! Лучше бы мои уши были несколько раз запечатаны сургучом, чем услышать слова Саида:
- Я Лайлу полюбил, жениться на ней хочу и увезти отсюда насовсем…иншаАллах! Но она такая затворница.
Помоги мне, сестрёнка. Вы же подруги. Антилопа, что с тобой?..
Только теперь он заметил, как дрожат мои плечи. А как дрожало моё бедное сердце! Как оно дрожало…
…Называли странным то, что Саид уехал слишком поспешно, не дождавшись окончанья лета. Говорят, что в ночь перед отъездом он несколько часов, прислонившись спиною и затылком к фонарному столбу, стоял напротив небольшого старого дома, в котором в уединенье жили молодая мать и её сын. В том доме всю ночь ни на минуту не гаснул свет, спрятавшийся за ветвями сирени, и в окне маячила тонкая тень. Говорят, видели, как Саид без стесненья плакал. Другие же, хорошо знавшие его, до хрипоты спорили с первыми очевидцами, утверждая, что он и слёзы – две вещи несовместные. Я верю первым. Ведь за этими слезами стояли жестокие, но искренние слова, сказанные ему накануне при последней встрече любимой женщиной, не захотевшей встать по левую сторону от него: «Поверь, Саид, ты никогда не сможешь сделать меня счастливой, как и я никогда не смогу сделать тебя таковым. Во мне слишком много пережитой боли, поверь, она окажется не под силу тебе. Ведь даже для меня она тяжкая ноша. Выбери счастье, которое окажется поистине твоим – чистым, светлым, новым, выбери женщину которая сможет стать твоей верной отдушиной. Она близко, рядом. Обидно, если она останется незамеченной, и потому несчастной. Пожалуйста, внимательно присмотрись!».
Саид последовал совету Лайлы, присмотрелся. И теперь уже несколько лет я его жена. И теперь мои зрачки стали ещё шире! И мы оба одинаково не любим видеть падающие звёзды – слишком ничтожен их бледный негреющий свет по сравненью со светом одной земной звезды, встреченной нами в одно и то же время, приковавшей к себе наши взгляды и души, завёрнутой не в небесный, подобный дыму молочный шлейф сгорающей атмосферы, а в обычную, скромную человеческую одежду… Имя ей было Лайла.
…На большом потёртом чемодане посреди безлюдного вокзала, отгремевшего металлом последнего на сегодня прибывшего поезда, сидела женщина в длинном широком платье, а перед нею стоял кудрявый мальчик лет шести-семи. Он был точно её искусно нарисованный портрет. Они неотрывно смотрели друг другу в глаза. Большие чёрные глаза мальчика были отраженьем глаз женщины, и наоборот.
- Сынок, у тебя есть всего лишь одна единственная слеза. Запомни, одна единственная слеза, поэтому вложи в неё всего себя целиком. Другой возможности не будет потом, не будет никогда, только эта слеза есть у тебя, только одна…
По его пухлой розовой щеке медленно скатилась маленькая прозрачная капля и неуверенно повисла на подбородке. Мать осторожно стёрла её краем рукава.
- Ну всё, сынок, теперь с именем Аллаха пойдём вперёд! Знакомься, это твой город!
- Тут жил мой отец до того, как попал в Джаннат?
- Да…
- Здесь я буду учиться в мусульманской школе?
- Да, сынок.
- А потом? Когда вырасту, что будет потом, мамочка? Я стану муджахидом? – мальчик нежно приобнял свою мать.
- Прояви терпение…
- Здесь темно. Мне не нравится, – мальчик сильно зажмурился.
- Не пугайся, скоро зажгутся фонари…
- Я совсем не пугаюсь и не боюсь, мамочка. Мы же с тобой боимся Аллаха Одного, правда? – мальчик поднял вверх указательный пальчик правой руки и прочёл на одном дыхании, смиренно опустив глаза:
- Он Аллах, Единый, Вечно Существующий, не родил Он и не был рождён, и нет равного Ему! Амин!
Женщина, услышав последние слова сына, сказанные им не по-детски серьёзно и особенно гордо, утвердительно качнула головой и засияла во сто крат сильнее и ярче всех городских фонарей всех городов вместе взятых. Только для этого внутреннего света не требовалось высоковольтных проводов и электричества.
А вслед женщине и мальчику, спешащим к горизонту, на котором маячила автобусная остановка, доносился приятный женский голос, смешавшийся с откуда-то издалека прилетевшим тёплым порывом свежего южного ветра, за тысячелетия вобравшим в себя несмолкаемый шум многих и многих самостоятельно бьющихся сердец:
… Ведь есть в Коране Священном одна строка
Мною очень любимая,
Что «терпеливым будет верно воздана
Награда неисчислимая»…
Айша ФисабилиЛлахI
.gif) |
